Таке

Повествование у меня развивается как-то очень уж медленно, поэтому давайте пройдем оставшийся ХХ век на быстрой перемотке.

После Второй мировой войны появление оформленного и устойчивого «мира социализма» стало для элит западноевропейских стран холодным душем. Впервые в новейшей истории альтернативная социально-политическая модель не только выжила, но и закрепилась в виде государств, армий, экономик и блоков. Оказалось, что если закрывать глаза на накопившиеся социальные и политические сдвиги, последствия могут прийти позже — но зато с энергией парового катка.

В этих условиях прежняя ставка на запреты, вытеснение и силовое подавление левых движений оказалась рискованной. Постепенно ей на смену пришла более прагматичная стратегия — политика включения. Левые партии, еще недавно воспринимавшиеся как угроза порядку, становились частью легального политического поля: входили в парламенты, формировали правительства, принимали правила институциональной игры.

И довольно быстро слово «Европа» стало рифмоваться со словом «социал-демократическая». Послевоенное население действительно хотело стабильности, социальной защиты и предсказуемости — и было готово голосовать за тех, кто способен это обеспечить. Радикальные формы левой политики никуда полностью не исчезли, но по сравнению с первой половиной века они оказались маргинальными и несопоставимыми по масштабу.

Кстати, когда я говорю о левых партиях, я имею в виду не названия и не лозунги, а проводимую ими политику. Назваться можно как угодно — вон Жириновский свою партию как замечательно назвал.

Для меня левая повестка и левая политика — это прежде всего больше социальной защиты и больше государственного участия в экономике, как косвенного, так и прямого.

Словом — как в Европе. Где во второй половине ХХ века сложился новый баланс сил между левыми и правыми, тесно связанный с ростом роли государства и усложнением управления. Этот баланс, среди прочего, стал одной из предпосылок формирования ЕС в его современном виде.

В результате всего этого процесса левая повестка стала не просто частью европейской демократии, а люди с левыми убеждениями — важной частью бюрократии, системы образования и экспертного слоя. Особенно наглядно этот сдвиг проявился после «молодежной революции» 1968 года, когда яростные бунтари через пару десятков лет сами превратились в маститых преподавателей и уважаемых политиков.

Однако в 1970-е годы всё яснее было что советский проект экономически проигрывает западному.

Это подтачивало один из ключевых факторов, поддерживавших послевоенный компромисс и стимулировавших включение левых сил в европейские элиты. 

В воздухе повис вопрос: если социализм не способен обеспечить эффективность, то зачем сохранять его элементы внутри западных систем?

Окончательный удар по идее политической конвергенции нанесло крушение советского проекта как такового. Если раньше гиганта на глиняных ногах продолжали бояться из-за чудовищных арсеналов и многомиллионной армии, то в начале 1990-х эта логика разом перестала работать.

И поэтому примерно с 1980-х и до 2010-х траекторию левых можно описать как утрату стратегического влияния при одновременном наращивании бюрократического и исполнительного присутствия.

Иными словами, левым становилось всё труднее предлагать альтернативу неолиберальному правому курсу, в рамках которого двигалась Европа, но при этом именно они всё в большей степени контролировали низовой уровень реализации практической политики.

Ничего хорошего из этого выйти не могло (и не вышло).

Продолжение следует...